Краб Сартра
Осенью 1959 года парижская публика смотрела новую пьесу Сартра «Затворники Альтоны». На сцене — запертая комната, в комнате — бывший офицер вермахта, который годами не выходит наружу и наговаривает на магнитофон речи в защиту своего века. Слушатель у него необычный: трибунал далёкого будущего. Трибунал крабов. Существа XXX столетия, холодные и членистоногие, судят человечество, а герой перед ними оправдывается.
Зал понимал: метафора. Смелая, конечно, на грани фола — но метафора. Вина, история, суд потомков. Критики так и писали.
Зал не знал одного. Автор был знаком с этими крабами лично. Без малого четверть века.
Наука, шприц и один любознательный философ
Январь 1935 года. Молодой преподаватель философии пишет книгу о воображении и упирается в честную методологическую стену: он описывает галлюцинации, которых никогда не видел. Чужие отчёты есть, собственного опыта нет. Для феноменолога это неприлично — всё равно что писать трактат о плавании, не заходя в воду.
Выход подворачивается сам. Школьный приятель Даниэль Лагаш работает психиатром в парижском госпитале Сент-Анн, где как раз изучают мескалин — вытяжку из мексиканского кактуса. Договорились быстро: Сартру делают инъекцию, врачи наблюдают, наука в выигрыше, философ при материале. Тридцатые годы — эпоха непуганой психиатрии: похожие опыты над собой в те же сезоны ставят Вальтер Беньямин и Антонен Арто, причём Арто не мелочится и едет за кактусом прямо в Мексику.
Опыт удался в том смысле, в каком удаётся пожар: наблюдать было что. Только вместо обещанных другими авторами цветных видений и райских узоров мир Сартра пополз в гротеск. Часы обернулись совой. Зонт — стервятником. По краю зрения зашевелилась морская живность: спруты, что-то ракообразное, много ног.
Это была ещё терпимая часть истории. Настоящая началась наутро.
Постоянные спутники
Действие мескалина кончилось. Крабы остались.
Они ходили за ним по улицам. Сидели в аудитории, пока он читал лекции лицеистам. Много лет спустя, в 1971 году, Сартр рассказывал об этом американскому профессору Джону Джерасси с интонацией человека, вспоминающего старых соседей: привык, здоровался по утрам — «доброе утро, мои маленькие, как спалось?» — а перед занятием договаривался: сейчас идём в класс, ведём себя тихо. И они, по его словам, вели себя тихо. Сидели вокруг кафедры смирно, до самого звонка.
У этих существ была одна строгая привычка: жить украдкой. Они держались периферии. Посмотришь в упор — исчезают. Отведёшь глаза — возвращаются на край поля зрения и шевелятся там. Заметим в скобках: Сартр был сильно близорук, и вся его персональная фауна обитала ровно в той зоне, где плохое зрение дорисовывает мир само.
Сколько это длилось? Тут мемуары расходятся, и расхождение честнее не прятать. Симона де Бовуар вспоминала о неделях: лобстероподобные твари таскались за ним недолго, потом рассосались. Сам Сартр в поздних интервью говорил куда мрачнее — «всё время», и называл тот период нервным срывом. Кто прав — вопрос открытый; крабы комментариев не дают.
Диагноз: одиночество
Кончилось тем, что философ пошёл к психоаналитику — молодому, ещё никому не известному Жаку Лакану. Два будущих столпа французской мысли сели разбирать крабов.
Вывод у них вышел неожиданно тёплый. Не «отравление», не «психоз» — страх остаться одному. Юность Сартра прошла в шумной компании, в вечном братстве однокашников; потом компания рассеялась, как рассеиваются все компании, и остались он, работа и Симона. Крабы, решили оба, заполняли опустевшие места. Свита, которая не предаст.
Сартр добавил фразу, которая переворачивает всю историю: крабы по-настоящему начались, когда кончилось моё отрочество.
То есть краб старше шприца. Мескалин его не создал — только проявил, как реактив проявляет снимок. Химия дала форму тому, что уже жило внутри и ждало выхода. Это, пожалуй, главный урок всей истории — и главное разочарование для желающих её повторить.
Двадцать четыре года до премьеры
А дальше начинается то, ради чего эта заметка написана. Личный кошмар пошёл работать.
Сначала — «Тошнота», 1938 год: роман, где сама материя мира липнет, пучится и вызывает дурноту, а морская тема булькает под поверхностью текста. Потом — годы, война, слава, тома философии. И наконец 1959-й: «Затворники Альтоны», где крабы выходят на сцену в полный рост — уже не спутники, а судьи. Двадцать четыре года отделяют укол в Сент-Анн от парижской премьеры.
За эти годы краб сделал карьеру, которая не снилась большинству людей: из симптома — в культурный образ. Пьесу ставят до сих пор, крабов-судей разбирают в диссертациях, и всякий пишущий о вине XX века рано или поздно спотыкается об этот трибунал.
Как личное становится общим? История Сартра даёт неожиданно трезвый ответ: не исповедью. Он не написал «мемуар о моих крабах» — жанр, который сегодня издали бы не глядя. Он дал крабам должность. Роль, костюм, место в конструкции, ставку крупнее собственной биографии: судить не Сартра — век. Ужас, переведённый в форму, перестаёт принадлежать только тебе. Он выходит из твоей головы, как выходят из запертой комнаты, — и живёт дальше без хозяина. Краб Сартра давно не его. Он общий. Берите, кто хочет, — что мы, собственно, сейчас и делаем.
Честный шов
Здесь полагается предупреждение, и оно будет без морализаторства, по фактам. Сартр к мескалину больше не прикасался. Из всей четвёрки экспериментаторов тридцатых счастливой эта история не была ни для кого: Беньямин погиб на границе, Арто прошёл через психиатрические лечебницы. Рецепт «съешь кактус — напишешь великую пьесу» не работает и никогда не работал: между шприцем и «Альтоной» лежат двадцать четыре года ремесла, тысячи страниц и один хороший психоаналитик. Химия выдала Сартру не образ, а травму. Образ он сделал сам — руками, как делают всё стоящее.
Чем ещё химические обещания рая оборачивались для тех, кто строил города солнца, — разговор длинный, и мы его уже вели: в книге «Город Солнца» этому отведена отдельная глава. Здесь — только один краб.
Вместо эпилога
В конце концов крабы ушли — так, во всяком случае, говорил сам Сартр. Но в 1959 году весь Париж смотрел, как человек на сцене беседует с крабами, — и аплодировал. Галлюцинация кончилась, образ остался. Краб пережил своего носителя и переживёт нас.
Так что не спешите гнать своих тараканов. Возможно, им просто нужно найти работу.
Цикл «Что осталось за переплётом» — материалы, собранные для книг серии FolkUp и оставшиеся за рамкой. Команданте FolkUp · CC BY-SA 4.0