В музее Тайбэя висит свиток высотой в два метра. Почти весь он занят горой — тёмной, отвесной, проработанной штрихом, который потом войдёт во все учебники китайской живописи. Люди тоже есть: внизу, у ручья, караван с поклажей. Чтобы их разглядеть, надо подойти вплотную. «Путники среди гор и потоков», Фань Куань, рубеж X–XI веков. Художник был даосским отшельником — ушёл в горы насовсем и писал их изнутри. Людей он вписал мелко и вниз: человек в его мире — не хозяин пейзажа, а его зритель.
Почти тысячу лет спустя человек с магнитофоном в омской квартире занял в этой композиции то же самое место. Внизу. Сбоку. С лучшим видом на гору.
Сторонку принято считать позой неудачника: не смог пробиться — объявил, что и не хотел. У этой позы, между тем, родословная длиннее, чем у большинства тронов. Летов, догадывался он об этом или нет, встал в очередь, которой две с половиной тысячи лет.
Слово, которое смотрит
Самое серьёзное слово науки — «теория» — по-гречески значило смотрение. Теорос — зритель, посланный городом на чужой праздник: не участвовать, а увидеть и вернуться с рассказом. Из этого зрительского билета выросла вся европейская мысль.
Аристотель довёл ставку до предела. В десятой книге «Никомаховой этики» он перебирает кандидатов на звание счастливой жизни — наслаждение, почёт, дела государства — и отдаёт первое место созерцанию. Не полководцу и не законодателю, а тому, кто смотрит и понимает. Деятель зависит от обстоятельств, зрителю хватает самого зрения. Высшее доступное человеку — час, когда он никуда не встроен и видит.
Грек сказал бы про омскую квартиру: человек выбрал жизнь теорийную. Правда, грека смутил бы способ. Его созерцатель блажен и спокоен, у него ровное дыхание. Из Омска дышали иначе.
Кант через два тысячелетия перевернул доску, оставив на ней ту же фигуру. Пространство и время у него — не свойства мира, а формы нашего созерцания: очки, которые не снимаются. Мир, каким мы его знаем, существует только в присутствии смотрящего. Наблюдатель перестал быть гостем на празднике — выяснилось, что без него нет и праздника.
Гуссерль в начале XX века сделал из этого профессию. Его метод требует выйти из естественной установки: перестать жить в мире и начать на него смотреть, вынести за скобки всё, во что привычно веришь, — и тогда сквозь случайное проступит суть. Уход в сторонку, оформленный как научная процедура, с кафедрой и учениками. Философия честно призналась, чем занималась всё время: она отходила в сторону и глядела.
Человек в Омске проделал ту же операцию без кафедры. Вынес за скобки государство, эстраду, карьеру — весь мир в его естественной установке — и остался наедине с тем, что проступило. Проступившее он записывал на плёнку.
Календарь смотрящих
Япония — единственная страна, где созерцание внесено в календарь. Ханами — любование цветением: страна выходит под сакуру, метеослужбы публикуют фронт цветения, как сводки погоды. Цукими — любование луной, осенью, с назначенными для этого верандами. Глагол «любоваться» здесь стоит в расписании страны.
Слово этой культуры — моно-но аварэ, печальное очарование вещей. Явление старше слова: им пропитана хэйанская проза ещё с X века, «Повесть о Гэндзи» держится на нём, как на клее; термин отчеканил филолог Мотоори Норинага только в XVIII веке. Суть в том, что красота и грусть — одно: вишня прекрасна, потому что осыпается, луна — потому что уйдёт за гребень. Смотрящий не владеет тем, на что смотрит, и не пытается. Он успевает увидеть — этого достаточно.
Сибирский вариант этой эстетики жёстче: любоваться приходилось не сакурой, а тем, что есть, — зимой, панельными дворами, вечностью, которая просвечивает сквозь быт, если смотреть достаточно упрямо. Летовские тексты полны именно такого зрения: короткого, точного, без владения. Хэйанский аристократ узнал бы приём. Насчёт громкости у него возникли бы вопросы.
Спина и гора
Около 1818 года Каспар Давид Фридрих написал «Странника над морем тумана»: человек на скале, спиной к нам, перед ним — туман до горизонта. Фигура со спины — фирменный ход Фридриха, и ход этот коварен. Мы не видим лица, поэтому не можем рассматривать героя — остаётся встать за его спину и смотреть его глазами. Картина не показывает пейзаж. Она показывает смотрящего и делает смотрящими нас.
Романтики повесили бы эту работу гербом над всей родословной: одинокая фигура, которая повернулась к обществу спиной, а к бездне лицом. Летов — прямой наследник композиции с одной поправкой. Его странник спустился со скалы в хрущёвку, туман ему заменила страна за окном, а созерцание он вёл вслух, на такой громкости, что слышно было по обе стороны границы.
Фань Куань решал ту же задачу за восемьсот лет до Фридриха противоположным способом. У немца смотрящий занимает середину холста, у китайца — теряется в нижнем углу. Малость путника в сунском пейзаже и есть замысел. Гора без него — камень. С ним — мир, на который смотрят.
Два решения, одна должность. Держать в картине того, кто видит.
Комната, обитая пробкой
Последний великий созерцатель Европы заперся добровольно. Марсель Пруст занял квартиру на парижском бульваре Осман и велел обить стены спальни пробкой — звуки города мешали работе. Больной, ночной, почти не выходящий, он писал роман о том, как заново увидеть собственную прожитую жизнь. Название точнее некуда: «В поисках утраченного времени». Вкус размоченного в чае печенья открывал ему прошлое надёжнее любого архива. Чтобы разглядеть мир, Прусту пришлось от него отгородиться; его сторонка — условие резкости, настройка объектива.
Омская квартира с самодельной студией — та же пробковая комната, собранная из подручных средств. Тот же принцип: отгородиться, чтобы навести резкость. Разница в направлении взгляда. Пруст смотрел в прошедшее и писал тихо. Из Омска смотрели в настоящее — и на полученную резкость невозможно было отвечать шёпотом.
Здесь родословная упирается в неудобный факт. Все предки этой линии — созерцатели с ровным пульсом: блаженство Аристотеля, незаинтересованность Канта, тихая грусть под сакурой, безмолвная спина странника, пробковая тишина. Устав цеха один: отошёл — остынь. Летов принял наследство и нарушил устав первым же жестом. Он называл своим состоянием войну — преодоление, борьбу — и объявлял себя воином. Воин, вставший в очередь созерцателей: по всем правилам цеха так нельзя. Он простоял в ней четверть века и не остыл ни на градус.
Может быть, поэтому очередь его и запомнила. Спокойных в ней было две с половиной тысячи лет. Кричащий — один.
Читайте, проверяйте, подписывайтесь: underground.folkup.life. Текст под свободной лицензией CC BY-SA 4.0 — делитесь и переделывайте с указанием источника.