Лондон, 1956 год. Двадцатичетырёхлетний сын рабочего из Лестера ночует в спальном мешке на пустоши Хампстед-Хит — на жильё денег нет. Утром он сворачивает мешок, едет в читальный зал Британского музея и пишет там книгу о людях, которые не вписались: о тех, кто видит слишком много, чтобы жить как все. Книга называется «Аутсайдер». Колин Уилсон просыпается знаменитым: человек из спального мешка попал в нерв времени. Оказалось, послевоенной Европе интереснее всего читать про тех, кто вышел из её рядов.
Уилсон не открыл фигуру постороннего — он провёл её перепись. Выяснилось, что у аутсайдера есть цех: с традициями, с уставом, с отделениями на трёх континентах. Летов в этом цеху не состоял. Тем интереснее приложить к нему членские требования.
Человек толпы
Первым в уставе записан фланёр. Канонизировал его Бодлер: праздный ходок парижских бульваров, который погружён в толпу, как в стихию, — и не принадлежит ей ни секунды. Толпа для него не среда обитания, а материал для чтения. Он ничего не покупает в пассажах, никуда не спешит, ни с кем не заодно; его работа — смотреть. Город терпел этого бездельника, не догадываясь, что бездельник ведёт протокол.
Париж — не единственная столица цеха. В Лиссабоне ту же должность занимал Фернандо Пессоа — конторский служащий, который прожил жизнь незаметнее собственной тени и оставил после себя сундук с тысячами листов. В «Книге беспокойства», собранной из этого сундука лишь в 1982 году, его альтер-эго, помощник бухгалтера Бернарду Суареш, смотрит на город из окна конторы и с тротуаров — и превращает служебную незаметность в оптический прибор. Пессоа довёл постороннесть до предела, недоступного французам: он рассыпал самого себя на десятки выдуманных авторов с разными почерками и судьбами. Наблюдатель, которого нельзя обнаружить, потому что его нет в единственном числе.
Русский рок принял фланёра в штат ещё до Омска. На ленинградском альбоме «45» 1982 года герой Цоя слоняется по городу без цели и должности и сам себя аттестует бездельником — праздный ходок, перебравшийся с бульваров в дворы. Фланёру нужны, казалось бы, витрины и газовые фонари — но уберите декорации, замените бульвар на разбитую дорогу окраины, и походка узнаётся. Человек внутри уличной толчеи, отдельный от неё, с протоколом в голове. Сибирская версия ходила теми же кругами, только протокол потом ложился на плёнку.
Мерсо, посторонний Камю, — следующая строка устава, и о нём цикл уже говорил своё: у француза посторонний остыл, в Омске — нет. Здесь хватит одной пометки на полях: Мерсо в цеху числится образцом. Эталоном температуры.
Мертвец и вампиры
В кино устав цеха вёл Джим Джармуш. Его фильмография — портретная галерея посторонних: люди, живущие мимо главной дороги, на обочине чужих сюжетов. В «Мертвеце» 1995 года бухгалтер Уильям Блейк едет на край земли и обнаруживает, что его жизнь кончилась, — остаётся пройти остаток пути зрителем собственной истории. В «Выживут только любовники» 2013 года вампиры Адам и Ева столетиями наблюдают человечество со стороны, коллекционируя музыку и рукописи: бессмертие как идеальная сторонка, откуда видна вся история разом.
Джармуш снимает медленно, вполголоса, с длинными паузами — сам способ съёмки посторонний. Адам в «Любовниках» копит редкие записи и старые инструменты в захламлённой квартире затворника — интерьер, знакомый всякому, кто видел фотографии омских домашних студий. Но герои Джармуша неизменно устали. Вежливая, элегантная, вековая усталость — фирменный климат цеха: смотреть на мир долго, похоже, вредно для темперамента.
Вышка
За век до битников американскую дорогу к воде протоптал Генри Торо. В 1845 году он ушёл из города к Уолденскому пруду, построил хижину и прожил в ней два года, а в 1854-м объяснил зачем: он хотел иметь дело с самой жизнью, а не с её пересказом, — видеть в упор, без посредников. Книга «Уолден» стала настольной у всех последующих уходящих.
Битники подхватили линию и разогнали её до скорости шоссе. «В дороге» 1957 года — евангелие движения: смотреть на страну из окна попутки, жить в каждом моменте, потому что другого не выдадут. А годом позже «Бродяги дхармы» повернули руль на восток: герои Керуака читают сутры, ночуют в горах и учатся у пустоты. Прототип главного бродяги, поэт Гэри Снайдер, вскоре уехал в японский монастырь всерьёз и надолго. Именно битники первыми привезли созерцание с той стороны Тихого океана в массовую западную культуру — тропа, по которой потом хлынет всё: дзен, мантры, медитация.
Летом 1956 года Керуак поставил самый чистый эксперимент в истории цеха. Он устроился в Лесную службу пожарным наблюдателем на пик Дезолейшн в Северных Каскадах: шестьдесят три дня один на вершине, пятнадцать миль до ближайшей дороги, из книг — одна «Алмазная сутра». Смотреть — его официальная должность; государство платило человеку жалованье за то, чем Аристотель предлагал заниматься бесплатно. Керуак ехал туда за просветлением, а нашёл, по собственному признанию, встречу лицом к лицу с самим собой — и ещё скуку, о которой честно написал потом в «Ангелах опустошения»: временами думал, что умрёт от неё или спрыгнет с горы. Созерцание как штатная работа оказалось тяжелее созерцания как мечты. Шестьдесят три дня на вышке он выдержал с трудом. В Омске на такой же самодельной вышке — только без горы, без жалованья и без сменщика — просидели жизнь.
Дорога к воде
Восточное отделение цеха старше западного и радикальнее. Там неучастие возвели в принцип мироздания: у-вэй, недеяние, — не лень, а отказ толкать реку. Мир справляется сам; мудрец не вмешивается и оттого не проигрывает.
Самую известную дорогу в это отделение проложил немец. В повести Гессе 1922 года молодой брахман Сиддхартха встречает живого Будду, слушает его — и уходит. Учение совершенно, говорит он, но по чужому учению нельзя пройти чужой путь. Это высшая ступень ученичества: отказаться от учителя, потому что понял его до конца. Привязанность к самому Будде — тоже привязанность, а пустота, которую ищут, — это когда не держишься ни за что, включая указатели. Сиддхартха перепробовал всё — аскезу, богатство, любовь — и закончил паромщиком: возит людей через реку и слушает воду. Река говорит со всяким, кто перестал перебивать. Жест отказа от учителя в этом цикле уже встречался: Летов всю жизнь уходил от каждого, кто предлагал ему готовое знамя, — путь, пройденный по чужому учению, не считается.
Девяносто три года спустя дорогу к воде сняли на телефон. Осень 2015 года, поле на юге России: человек идёт по грунтовке, разговаривает с камерой и с невидимым собеседником, у которого есть машины, квартиры и яхты. Всё это имущество он отменяет одной интонацией — без злости, свысока и мимоходом, как Сиддхартха отменил дворец. «Я в своём познании настолько преисполнился», — говорит человек и уходит из кадра туда, куда шёл: смотреть закат на берегу тёплой южной реки. Ролик стал народной дзен-иконой рунета. Страна пересказывала его наизусть — со смехом, но смех был подозрительно нежный: в человеке, который послал имущество и пошёл к воде, страна узнала кого-то своего. Древнего. Юродивого с телефоном вместо вериг.
Цех, как выяснилось, не закрылся — он пережил лучшую пору в своей истории. В XXI веке созерцание стало массовым занятием: осознанность преподают в корпорациях между совещаниями, пробуждённость продаётся по подписке в телефоне, ретриты молчания бронируются за месяцы. Миллионы людей ежедневно садятся смотреть на собственное дыхание — то, чему Сиддхартха учился у реки даром, теперь поставлено на поток и тарифицировано. Тропу, которую битники протоптали через Тихий океан, закатали в асфальт и поставили турникет. Цех разросся до индустрии. Правда, устав при этом переписали до неузнаваемости: старый посторонний уходил из мира насовсем, новый уходит на десять минут по таймеру — и возвращается на совещание спокойнее и продуктивнее. Сторонка стала услугой для тех, кто остаётся в строю.
Дороги у всех по-прежнему разные, конечная одна: берег. Разница в том, покупаешь ты билет туда-обратно или в один конец.
Температура
У цеха, если приложить градусник, поразительно ровная температура. Фланёр прохладен — скука входит в его должностные обязанности. Мерсо остыл до комнатной температуры. Вампиры Джармуша устали на четыреста лет вперёд. Мудрец недеяния безмятежен по определению. Сиддхартха у реки достиг улыбки, ровной, как вода. Даже идущий к реке благодушен: его презрение к яхтам — сытое, вечернее. Устав цеха, нигде не записанный, но всеми соблюдаемый: вышел из мира — сдай темперамент на входе.
Летов подходит под все остальные пункты. Вне рядов — да. Наблюдатель — да. Протокол ведёт — да, на плёнку, десятилетиями. Дорога к воде — и та была: Омск стоит на Иртыше. Один пункт провален с треском: температура. Там, где цех предписывает прохладу, у него — открытая печь. Он смотрел со стороны так, как другие бросаются в драку, и каждое наблюдение выкрикивал, будто его жгло. По всем правилам так нельзя: либо ты в стороне и остыл, либо горишь — но тогда иди обратно в мир и действуй.
Он не пошёл. Сорок градусов в сторонке — его личная поправка к уставу, которую цех не ратифицировал до сих пор.
Может, поэтому из всего цеха — из фланёров, конторщиков, вампиров и паромщиков, из всей нынешней индустрии пробуждённых — толпа на бульваре обернулась именно на него. Вакансия, которую он оставил, открыта до сих пор. Желающих смотреть — миллионы. Желающих гореть при этом — очередь не выстроилась.
Читайте, проверяйте, подписывайтесь: underground.folkup.life. Текст под свободной лицензией CC BY-SA 4.0 — делитесь и переделывайте с указанием источника.